Суботня інформація

Воспоминания Семена Глузмана из Житомира о рукописи «Заочной судебно-психиатрической экспертизы по делу генерала Петра Григоренко»

Осмысливая Всевышнего.

В 1970 году я работал в Житомире. Несмотря на свою специализацию – детская психиатрия, я изредка заходил во «взрослое» мужское отделение, где находился мой знакомый, бывший киевлянин Александр Порфирьевич М. Он, инженер, работавший тогда на местном электроламповом заводе, был «рукоположен» в психиатрическую больницу, поскольку в те сугубо атеистические времена в свободные часы предавался идее осмыслить Всевышнего. Именно так он назвал свою многостраничную рукопись, где имя Всевышние писал с большой буквы.

Был он одинок. Комната его была заполнена философской литературой. Соседям его напряженный мыслительный труд не мешал. Но сослуживец и друг, допущенный Александром к рукописи, из самых добрых побуждений решил посоветоваться с парторгом электролампового завода. Результатом была принудительная госпитализация Александра в психиатрическую больницу.

Даже там, в больнице, Александр старался интенсивно работать, писать. Позднее я узнал, что уже находясь на лечении, он стал объектом интереса местного КГБ. С ним беседовали, собирали о нем информацию и в Житомире, и в Киеве. Но он не был замечен ни в чем предосудительном, с диссидентами не общался, как и с ортодоксальными священнослужителями православной веры, отнюдь не думавшими об осмыслении Всевышнего. В Житомире тогда был захиревший костел, где служил ксёндз, единственным желанием которого была эмиграция в Польшу. Его также не интересовали проблемы осмысления Всевышнего.

И главный врач, Виктор Иванович, и заведующий отделением в лечении Александра не усердствовали. Хотя искренне доверяли учению академика Снежневского о вялотекущей шизофрении. Терапия Александра была мягкой, щадящей. И никто из персонала не интересовался, принимает ли тот таблетки или выплевывает их в унитаз.

Иногда, в конце рабочего дня заведующий отделением (не помню его имени) приглашал Александра в свой кабинет и подолгу обсуждал с ним проблемы мироздания. Так с иронией называл мне их беседы сам Александр. Понимая свою ситуацию (я уже был под контролем местного КГБ), я не мог слишком часто и долго общаться с Александром.

Тогда он был единственным моим собеседником, знавшим намного больше меня. Внешне он совсем не тяготился своим пребыванием в психиатрической больнице. Персонал относился к нему с уважением. Подозреваю, что это был результат отношения к нему Виктора Ивановича. Часто его отпускали на один два дня в лечебный отпуск домой, он возвращался в больницу с новыми книгами из своей домашней библиотечки.

Понимал ли я всё, чем одаривал меня словами Александр? Нет, не всё, далеко не всё. Многое было для меня чужим, сложным, как я тогда называл, церковным. Позднее, живя в лагере, вспоминая его, я понял: он не был церковным мыслителем. Он хотел понять, осмыслить Всевышнего, исходя из глубокого понимания философии веры.

Сейчас, спустя десятилетия, познакомившись с трудами Фомы Аквината, средневековых философов, Ильина, Аверинцева, я понимаю: Александр, не имея доступа к трудам своих предшественников, искал себя, именно себя, в этом сложном мире. Именно общение с Александром было для меня поводом задуматься над реальностью существования диагноза «вялотекущая шизофрения». Это был его диагноз.

В те дни, в те месяцы жизни в Житомире по вечерам я работал над рукописью своей так дорого мне стоившей «Заочной судебно-психиатрической экспертизы по делу генерала Петра Григоренко». Обложившись юридической и медицинской литературой, я препарировал недавние события психиатрических репрессий в моей стране. Как ни странно, мне очень помогла в осмыслении этого феномена книга московского профессора Даниила Лунца, подробно, в деталях описавшего становление судебно-психиатрической системы в СССР. Злая, циничная книга искусного палача, выполнявшего любые диагностические заказы власти.

К сожалению, в советской психиатрии не было осмысленной, честной писаной истории. Славословие учителям и гневное отрицание ошибок и недоразумений историей не является. Нет её и в Украине, в те времена также пораженной откровениями академика Снежневского и его оруженосцев. Но был здесь профессор Иосиф Адамович Полищук, он долго сопротивлялся внедрению «вялотекущей шизофрении» в диагностическую шкалу.

Печальная констатация: книга Лунца была и остается единственным текстом, показавшим полную зависимость судебно-психиатрической практики от КПСС от её ручного законодателя.

Спустя год я уехал из Житомира. Закончив там свою «Заочную судебно-психиатрическую экспертизу…» След Александра я потерял. Я стремительно погружался в другую жизнь, которая закончилась для меня арестом в 1972 году. В моём следственном деле Александр не всплыл, хотя другие мои житомирские контакты были расследованы обильно.

Где он? Жив ли? Где его рукописи? Ничего об этом не знаю. Да и сам я, отдав в ожидании ареста свои рукописи в три места, потерял их полностью. Десять лет отсутствия – слишком большой срок. Знаю, их в страхе уничтожили те, кому я их доверил…

Пытался найти Александра и в Житомире, и в Киеве. Потом осознал: зачем тревожить прошлое? Люди меняются под давлением жизненных обстоятельств. Да и ситуация в Украине позволяет осмысливать Всевышнего безбоязненно.

P.S. Книгу Лунца с моими правками и замечаниями на полях мои родители сохранили в домашней библиотеке. В 1972 году во время обыска служащие КГБ её не листали, их интересовали только рукописи и Самиздат. Так книга выжила.

Несколько лет тому назад я дал на время это уникальное издание молодому коллеге, живо интересовавшемуся судебно-психиатрической проблематикой, Сергею Сергеевичу Шуму, тому самому. Позднее неоднократно просил книгу вернуть. Он не вернул.

Схожі матеріали

Лютий 2024
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Нд
 1234
567891011
12131415161718
19202122232425
26272829